Крест и Квадрат

У Ю. Кристевой есть великолепные размышления о кресте как символе кастрации и квадрате как символе Мира. Приведу некоторые ее высказывания:

"Субъект (Отец), «Тот же» (Сын) и их трансцендентное слияние (Святой Дух) образуют матрицу особого рода мышления; в нем бесконечное полагается в виде пространства,  находящегося по ту сторону, как статичное, доминирующее, неприкосновенное существование; достичь его можно лишь в момент смерти, которая обездвиживает эту бесконечность, указывает на нее, ее же отрицая.

Христианская триада предполагает  мысление бесконечного в виде отвергнутого, перечеркнутого Бытия, + ; оно, так сказать,  кастрировано, и достичь его можно лишь ценой

кастрации. В результате этого акта, повторение которого в философском аспекте закрепляется на уровне феноменологической редукции, бесконечность трачивается, относится в потустороннее пространство, отрешенное и недоступное. Тогда возникает необходимость представить

перечеркнутую бесконечность в речи, ужатой до одного-единственного слова — Бог.

Гегелевская пирамида диалектического отрицания: тезис — 

антитезис — синтез, которая лежит в основе развития Идеи по спирали, равно как и знак Соссюра, идущий по тому же пути, дабы воздвигнуть пирамиду смысла, в одинаковой мере  опираются на матрицу триады.

Крест — это жест отрицания, но отрицаемое им удерживает его в своей власти и в себя включает. С логической необходимостью крест становится символом нигилизма, и это после того, как он сыграл в христианстве роль основы 

субъективистской трансцендентности. Крест закрепляет

трансцендентность, ибо он не располагает в  определенном порядке четыре точки циферблата, а объединяет их в точке пересечения, которая служит ему центром, а также презентирует центральное место субъектности, непреодолимой для креста в силу ее гипостазированности.

Отнюдь не ниспровергая Бытие, крест обеспечивает его

безопасность также и «в смысле того, что всегда и везде фиксируемо, то есть репрезентируемо». Напротив, у квадрата нет пересекающей его оси, он ничего не зачеркивает, иными словами, не имеет отношения ни к субъективизму, ни к нигилизму. Его поле иное, оно вне

метафизического пространства; квадрат не знает ни распятого  субъекта, ни отрицаемого Бытия. Его точечное «я»  не знает и не признает страдания, оно бесчеловечно во

всех смыслах этого слова, чудовищно, ибо находится по ту сторону Линии, потому что именно оно смещает структуру «Говорения». Это «я» не смеется — не насмехается, не предает забвению. Бытие, «реальность», структура — все это оно полагает наличным здесь в виде неких фрагментов, не для того чтобы их проигнорировать, а чтобы отвести им собственное геометрическое  место и продумать их историю: «Текстовое письмо, по определению исключенное из "настоящего", как  раз и составляет отсроченную запись истории (и идеологическое обнажение) этого настоящего».

«Нет более грандиозного поросячьего знака, чем семитический знак посева крестом этого Космоса (уретрального, мочеиспускательного), порожденного погребальной спермой мысли... педерастическим образом вначале отец, сын и дух...» (А. Арто. Письма против Каббалы, май 1947 г.)

Итак, топология квадрата, разомкнутого в своем основании, не имеет ничего общего с циферблатом креста. Потустороннее пространство погребальной бесконечности триады заменено здесь двойным фоном — иной сценой дифференцированной исчисляющей бесконечности, а означивание впервые не имеет ничего общего с пирамидой. Такая бесконечность не есть ни результат, ни причина, она лишь несоразмерный коррелят наличной формулы, ее следует мыслить как «другое» — как порождающее начало —формулы, в которой она отсутствует; эта бесконечность изломана, изогнута углом, она может существовать лишь будучи замкнутой, то есть представляя себя в виде своей противоположности, которую она в себя же и включает. В свете проблематики нетрансцендентного «я» это означает, что «я» отказывается вступить в эротические отношения с «Тем же» (с «ним»), но находит свою противоположность («она») и тем самым достигает множественного «мы» в процессе бесконечного порождения, которое нет необходимости зачеркивать, искуплять, вытеснять,  ибо оно ни во что не выливается, у него нет никакого результата, продукта, никакого плода,  ничего, кроме «фенотекста», формулы, заключенного в скобки «вы».

Итак, единственный способ заставить  бесконечность работать — это обозначить ее замкнутость.

Именно таким образом бесконечность вписывается в цифру-двойник отлитого в формулу порождения, и при такой нотации имя «Бога» — «Его»  имя — становится невозможным в структурном плане. Поэтому исчисляющая бесконечность, означивающий дифференциал становится

Основным местом а-теологии, в котором функция текста становится сродни научной функции. Означивающий дифференциал интегрирует пространство, в котором Бог появлялся, чтобы возместить утрату множественного характера означивающей деятельности, скажем так:

пространство, в котором утрата трансформировалась в Бога, кастрация - в трансцендентность; тем самым означивающий дифференциал вводит бесконечность в чуждый ей маркер, вписывает ее в «иное», по отношению к которому ее только и можно помыслить, и таким образом он интегрирует

и кастрацию, и трансцендентность.

Таким образом, в квадрате наблюдается сосуществование противопоставленных элементов, способных находиться рядом при условии, что мы абстрагируемся от темпоральности и сополагаем места, взятые из разных временных последовательностей. Квадрат допускает

существование в нем противоречивых элементов, он включает в себя «иную сцену» фрейдовского бессознательного, на которой отсутствует  отрицание. Поэтому квадрат можно рассматривать как замкнутую фигуру такой бесконечности, которая воспроизводит себя, то уменьшаясь, то увеличиваясь; лишенная начала, она предполагает вечное повторение, то есть процесс

производства без всякой телеологии, эволюцию без какой бы то ни было внешней цели, стабильность порождения, которым можно управлять.

Ключ к такому доказательству дает фрейдовская теория означивания, вытесненного со сцены разума, и тогда становится понятен знаменитый (и банальный) квадрат Лейбница, в котором объединены комбинаторика и теория игр. Известны мысли Лейбница по поводу выбора фигуры, которая могла бы стать моделью мира; он рассматривал три возможности: треугольник  («тогда бы было начало...»), гиперболу («тогда бы  не было никакого начала, и моменты, или состояния, мира вырастали бы в совершенном виде

извечно») и квадрат («Гипотеза о равном совершенстве, по-видимому, есть гипотеза о прямоугольнике»). «Пока я не вижу, каким способом можно наглядно доказать то, что следует выбрать путем чистого размышления».

Построить универсум бесконечной комбинаторики, универсум бесконечности, подразделяемой на комбинации, каждая из которых приближается к бесконечному «пределу», никогда не достигая его, — вот цель, которую ставит себе текст, разыгрываясь на двойном фоне, не поддающемся никакому центрированию.

Однако, хотя текстовое пространство представляет собой комбинаторику, оно не есть некое «гармоническое целое», в котором можно было бы расположить множество бесконечно взаимозаменимых и соотносительных систем, определяемых исходя из соответствующей точки отсчета. Текстовому пространству удается избежать подобного гармонического порядка, который немедленно начинает тяготеть к теологии, как только недостающий центр усматривается то в монадном божестве (Лейбниц), то в некоем субъекте — Человеке-Авторе и Владельце сети

(так обстоит дело с проспективным пространством, у которого в действительности нет никакой привилегированной точки, ибо эта точка выносится  за пределы картины и помещается в телесное, субъективное, но уже не точечное место субъекта — Геометра, который творит постольку, поскольку репрезентирует себя). В тексте это телесное место субъекта, место 4, заключенное в

скобки, вводится, как точечное место, внутрь квадрата, из которого уже невозможно вырваться ни через субъектность, ни через теологичность." 

Чудесно!