Метки дня: Слегка потеплело. Ясный день. Нашел возможным вовлекать Галину в свою Риторику. Используя ключевые слова. Говорит: если ты меня убедишь, то и остальные тебя услышат... Светлана зовет в Волгоград, народ жаждет пообщаться. В четверг еду к Сю.
Ариадна:
Осмотрись вокруг. Это твое
Настоящее. Образ его. В центре его слова, что читаешь сейчас. Они написаны
кем-то, когда-то, далеко, в прошлом. И эти слова не затягивают в свой художественный
сюжет, а что-то от тебя требуют, и ты не можешь уклониться от их загадочного
требования,
ты продолжаешь читать и по-читать их. Но возможно перевести взгляд в
сторону и ... но ты продолжаешь читать. Так о чем речь? О тебе, том в тебе, что
прилагает усилие, чтобы вспомнить, что же оно желает, когда читает, что же
оно-ты желает найти в словах. Из всего развернутого набора, условно понимаемого
текста, явно сочно показывает себя усилие желания, ЖЕЛАНИЕ. Все остальные слова
кружатся-кружатся вокруг него, ведь так ЖЕ? Твое настоящее желание,
единственное, в том, чтобы читать? Возможно, ты желаешь жить и совокупляться,
но что-то тебя удерживает, и ты сидишь, уставившись в слова, что-то отчаянно
разгадывая. Я скажу, я назову слово, таинственное слово, с утерянным значением,
значением, которое необходимо заново открывать. Кому необходимо? Кому
необходимо! Кому не обойти прямой вопрос, прямой взгляд, прямой вызов, хотя так
и хочется. Обойди, отврати взгляд от читаемого тобой, зачем тебе загадки, и не
так уж интересна загадка, обозначенная одним словом с роящимся-клубящимся
контекстом токующего глухаря. Слово это понятное. Когда понятно, тогда и все нормально. Все
схвачено. Кому тогда загадывать? Тому, кто обращен за пределы жизни и ее
понятий. Жизнь желанна, в одинокой тоске
ли в любви ли взаимной, желанна, и что превосходит это? ВОЛЯ. Желание обращено
ко Нраву живого существа; что нравится, то и желанно. Если я предложу сюжет для
твоего нрава, ты заскользишь по плоскости сюжета, по зеркалу, отражающему
небеса твоих желаний, это нравится и мне понравится взять с тебя причитающееся
мне, денежки. Так мы и останемся на панели нрава. Но нрав не прав. И слова, что
разворачиваются перед тобою, выявляют другие небеса и другую землю, где ты не
ускользнешь в удовольствия Нрава, но превзойдешь их Правом Воли. Воля есть
Право умирать. Единственное Право Воли. Твоему Нраву представляется, что право
умирать, это лишение себя удовольствий жизни. Не так. Воля как Право умирать знает
о Желании Других. И Воля не отсекает от тебя удовольствие жить, но оправляет
формы получения этих удовольствий. Знать о желаниях других невозможно в
монолите собственного желания жить, это открывается только Волей, как
превосходнейшим из Желаний, желанием, что превосходит себя. Инаковым желанием. Воля превосходит
Своенравие, как смерть превосходит жизнь. Воля не измерение Нрава, но Морали. Мораль
говорит о том, каков человек перед лицом смерти, нрав же дается от рождения. Умирать
самому, совсем не значит быть убиваемым чем-то или кем-то, но пребывать в
особом, исключительном действовании, которое только своим краем может показаться
деструктивным, разрушительным. По сути, это действие чистого Помысла. Воля как
право умирать, показывает каждого оправленными, пред лицем друг друга. Воля
раскрывает Взгляд на Другого. Только тогда отмирает проблема власти с ее
желанием похоронить Другого, и проблемами того, кто норовит распределять блага. Воля взрывает единое пространство мира,
зацикленного на себе, воля обнаруживает Миры и необузданность мировых существ. В
центре каждого мира его бог, Индра (индра как актив нрава). Умирающий узнает
Волю великодушия, не обнимающего миры, но созидающего прибор Радости,
поз-воляющий своенравным существам мира разглядеть формы взаимного согласия.
Прибор, просветляющий оптику совместного бытия, называется Государство. Прибор «Святого Духа». Живым нужна Община, как общество взаимопомощи, но
вольным необходимо Государство, как сообщество Правителей, в котором Нрав
уступает место Праву. Государство не вменяет своим гражданам обязанности, но
только права. Объяснение Прав не может быть объяснением понятий нрава и обязательств,
что укрощают его. Свидетельствовать о Правах может только вольная душа, но
слова ее словно горький яд. Ты продолжаешь читать, а слова мои исподволь
отравляют твою душу, заражая ее
своеволием, поверь, вполне великодушным и отличным от стервозности-нервозности
нрава. Воля к умиранию как Государствоустроение Мира. Этта-этна, что-то настолько
необычное, что стоит попытаться разобраться или же отстраниться от этого, как от текста
несущего психическую заразу. Вдруг это вредно для тщедушной души твоей, вдруг начнется-усилится
тяга к самоубийству? Боишься, не читай. Хватит тебе безопасных предметов
представленных твоему нраву. Осмелился, читай далее. А далее тебя ожидает рече
цитация, то есть подстегивание тебя моим речением, отнюдь не поучением, но
приобщением к Должному по Праву. Должное сначала кажется горьким: живой
умирает, умирающий жив. Заметь в этой фразе части речи: прилагательное в
значении существительного с глаголом и деепричастие в значении существа с
наречием. Пригодится. Правильная Речь
вольного существа начинается с Сознания, определяющего Границы Желания, самого
являющегося границей желания. Такое сознание совершает переоценку ценностей,
изобретает другое значение слов, понятий, предметов. Оправляя-поправляя
понятия, превращает их в нечто законченное, значит законное. Законченными
понятиями определяется Закон. Правильная Речь выявляет Права деятельных и
самосознательных существ Мира, в недрах правосознания которых возникает
законная форма Жизни. Законная форма, значит вечная, ибо ее ваяет сама Смерть.
Воля к жизни определяемая нами как Нрав, оторванная от Воли к Смерти,
определяемой нами как Воля в собственном смысле, погибельна для Вида. Но
Личность есть царь вида. Своенравное, нервное существо идет прямой дорогой к
самоубийству, не услышав, не открыв в себе голос Воли, а он то, только и ведет
к благодушию Диалога с Другими. Личность
как царственный вид вольного существа, отстраняется от условных личностей больного
существа, больного жизнью. Причащаясь к
подобным себе. Личность есть опыт преображения Боли в Радость Вольницы. Именно
вольные сочиняют ограду рая, не позволяя больным проникать на его территорию
незаконным путем. Мой текст как ограда рая, мое царство-государство, как Врата.
И что мне за дело до машин насилия, которые люди называют «государствами». Моя Русская Республика, Русская
Риторика, рвет паутину дурмана слов, дури политиканов, священников, психологов
и учителей, внушающих доверчивым людям интерес к жизни, во всем ее
многообразии, до полного уничтожения Личности, как существа Воли. «Развитие личности» не есть ли расплетение ее
волевого потенциала по волоконцам частных желаний, потерявших чуткость к
запредельному смыслу, то есть чуткость активного сознания? Потому-то Мы не
развиваемся, а стоим на месте, как Стражи вечности. И что-то бормочем невнятное
для непосвященных. Следуя за нитью
Аридны. Мысля Бытие, мы вольны, думая о
Сущем, мы живы. Сущее как Лабиринт, Бытие как Прямой Путь. Правда Нрава в его
законченности, Право Воли в ее искании Других, отсюда и Истина, как истовое
искание. Истина, о, это особая песня! Кто ставит вопрос о истине? Личность. Не
Ребенок, не Родитель, но Взрослый. С ребенком истина говорит языком родителя, с
родителем языком ребенка, а со Взрослыми, как Взрослая.
Аргус:
Стыд. Что есть ощущение стыда? Естественен
ли стыд? Не навязана ли стыдливость в ребенке неким неестественным насилием
родителя? Стыд остужает. Стыд
останавливает естественное течение-влечение нрава. Когда родитель говорит нет
своему чаду, сознает ли он различие между нет запрета на путях интереса ребенка к разным опасным
вещам и нет побуждения в ребенке чего-то в нем самом сущего, некоего
органичного начала? Во втором случае родителя можно назвать вполне взрослым.
Второе нет требует предельно осторожного подхода к интересам ребенка. Увидеть
мир глазами Аргуса, значит увидеть его стылым.
Что делает Стыд? Останавливает самое главное влечение к жизни и ее
воспроизводству, за участие в котором индивид получает известного рода
дивиденты. Все, что в образе личности побуждает к соитию, табуируется,
объявляется стыдным. Показывать другому причинные места, значит соблазнять его,
вовлекать в процесс рода и это бы не уродовало живого, если бы в соблазне не
было еще одного момента, а именно пристрастного интереса к удовольствию,
оторванному от интересов Рода, удовольствию как таковому. Интерес Рода, ставший
интересом Личности, с одной стороны, порождает потомков, постоянно убивая
предков; с другой стороны, побуждает мыслить Другую Жизнь, не зацикленную на родовом
воспроизводстве, а вымысливающую рай, где личности не умирают. Знаю о своей
смертности, как границе своих желаний, но мыслю бессмертие в диалоге с Другим.
Стыд это Присутствие Другого. Стыд это начало Мышления. Не остудив нрав,
невозможно начать мыслить. Украшения на новогодней елке, не есть ли знаки
сакральной культуры, стыдливой в существе своем, культуры, целокупная значимость которой рассеялась по предметности
интересов нрава. Стыдливый узнает
Роскошь Воображаемого Мира и действует в нем как вольная душа. Стыдливость как
процесс есть промысливание законного, нахождение его в себе. Будучи найденным в
себе, Закон становится способностью запрещать незаконное. Мир ВЗРослых как ВЗРыв.
Запрещаю помещать меня в единый мир, полагаю, что каждый взрослый живет в своем
мире. Единице запрещено властвовать надо мной. И тотчас вспыхивает Небо глазами
звезд и какая-то из них твоя. Другого я прозревая сквозь видимость. Нет Другого
и нет стыда. Культура у которой потерян Стыд, это культура обреченных, гибнущих
существ. Стыд достаточно разветвлен, стыдно писать, какать, совокупляться в
присутствии других. Стыд обозначает самые естественные потребности, но тормозит
их развитие в дурную бесконечность «что естественно, то не безобразно».
Сврхстыдно обращаться к любимому, существу другого рода с предложением
сексуальным. Что мешает? Огромное Восхищение его Идеальным Образом, обоженым взглядом любящего. Запрет, в котором нет Восхищения Идеальностью
Другого (ВИД), пустой, механический запрет, как и закон, который не обращает
внимание на идеальность других, это мертвый закон. Другой утвержден и
утвердителен, только если Идеален, во всех остальных случаях мы просто
используем понятие другого, как прилагательное ко вполне известным вещам,
другой человек, другой дом, другая машина. Другой, как наружный инициатор нашей
нутряной стыдливости, есть исключительно наш Помысел, но с него начинается
вторая жизнь живущих. Стыдливость и есть
та Граница, что отличает человека от животных. Если я разрушу стыдливость
хихиканием по поводу двойственности мира, иронией как формой самодовольства, то
тем лишу себя самого дорогого, что только возможно в мире, Радости от встречи с
Другом.
Сказ, Показ, Казнь, Наказ.
Показывая Другому знаки стыдливости, я увлекаю его в сказочные миры. И вот мы
осторожно начинаем осматриваться в измерении Рая.
Медуза:
Мне стыдно показывать желания и
потребности живого, потому я танцую во Взгляде твоем, поэтому я трепещу от
восторга быть узнанным тобою, волнуюсь волнением тела вольного, обуянного
прихотями чистого вы мы с ла...
Комментариев нет:
Отправить комментарий